Теневая сторона эмпатии: взгляд на викарную травму

Автор: Кузнецова Оксана Викторовна, канд. психол. наук

Аналитический психолог, обучающий психотерапевт по методу символдрамы, зав.кафедрой юнгианского анализа в АИПП и сертифицированный преподаватель ОППЛ

Сегодня я хочу поговорить о теме, которая касается каждого, кто работает в помогающих профессиях. Мы разберем, что общего и в чем различия между викарной травматизацией, усталостью от сострадания и вторичным посттравматическим стрессом. Посмотрим, как здесь работает эмпатия – наш главный инструмент и одновременно источник уязвимости.

Мы затронем архетип раненого целителя и посмотрим, как он проявляется в психотерапии: когда он становится нашим ресурсом, а когда – источником истощения. Поговорим о границах между личным и профессиональным, о том, кто в группе риска, и что можно сделать, чтобы справиться с последствиями таких состояний.

Викарная травма, усталость от сострадания и вторичный ПТСР: в чем отличие

Викарная травма, заместительная травма, травма свидетеля, вторичный травматический стресс, вторичное ПТСР… Эти понятия часто звучат рядом, и в них легко запутаться. Общего у них одно: все они описывают влияние чужой травмы на нас, специалистов, которые оказывают помощь.

Викарная травматизация – термин, введенный Перлман и Сааквитне (Pearlman, Saakvitne, 1995). Он обозначает реакцию терапевта на эмоционально окрашенные рассказы клиента о пережитых им травматических событиях – чаще всего о насилии, в том числе в детстве. Здесь важно, что это не просто усталость или профессиональное напряжение. Это изменение нашего внутреннего мира под влиянием опыта другого человека.

Усталость от сострадания (compassion fatigue) – понятие, предложенное К. Джойсоном (Joinson, 1992) и разработанное Ч. Фиглеем (Figley, 1995). По сути, это эмоциональное и физическое истощение, возникающее из-за длительного сопереживания тем, кто пережил тяжелые события. В отличие от выгорания, она может наступить довольно быстро – особенно если мы сталкиваемся с историями, затрагивающими наши собственные болевые точки.

Вторичный посттравматический стресс – еще одно название для этого состояния, подчеркивающее, что оно может развиваться по механизму, очень похожему на ПТСР у самих пострадавших. Только здесь травма – не наша, а услышанная нами в процессе работы.

Почему важно различать эти термины? Потому что за ними стоят разные подходы к профилактике и помощи специалистам. Но ключевое во всех случаях одно: мы не остаемся неизменными, когда касаемся чужой боли.

Резонанс травмы как причина уязвимости психолога

Столкновение с реальностью травмы повышает риск возникновения нарушений, делает психолога и психотерапевта особенно уязвимым.

Ч. Фиглей, один из ведущих исследователей этих процессов, выделяет несколько основных причин:

1. Эмпатия как центральный инструмент оказания помощи. Здесь мы говорим о мере эмпатии: слишком глубокое вчувствование может приводить к потере терапевтической позиции.
2. Личный опыт схожей травмы. Когда у специалиста есть собственные неотреагированные переживания, похожие на травмы клиента, возникает резонансное состояние. В таком случае страдания пациента могут стать триггером, активирующим боль самого терапевта.
3. Работа с тяжелыми темами, особенно когда речь идет о детях, переживших травму, о насилии и жестоком обращении. Здесь эмоциональное вовлечение особенно велико, и риск истощения возрастает.

Перлман и Сааквитне описывали викарную травматизацию именно как реакцию терапевта на эмоционально насыщенные обращения клиента к своему травматическому опыту.

Специалисты, переживающие «сострадание-истощение», часто испытывают повышенную потребность в близком межличностном общении, необходимом им для эмоциональной разрядки и поддержки. Им свойственна повышенная внушаемость, большая открытость к чужому мнению.

Иногда они прямо или косвенно говорят о навязчивых суицидальных мыслях: «хочется уснуть и не проснуться», «я не живу, а мучаюсь», «чем так жить – лучше умереть». Близкие и коллеги нередко недооценивают такие слова, считая их демонстративными, хотя на самом деле они могут быть сигналом серьезного кризиса.

Вторичная травматизация

Вторичная травматизация связана прежде всего с влиянием травмы клиента на психолога или психотерапевта. Но рамки этого понятия шире: под удар попадают и другие представители помогающих профессий.

В отличие от синдрома эмоционального выгорания, который чаще развивается постепенно, вторичный травматический стресс может возникнуть внезапно – как реакция на историю или событие, пережитое клиентом. Особенно если это событие вызывает желание «спасти» его, и специалист буквально проваливается в состояние шока и беспомощности.

Риск возрастает, когда травма клиента резонирует с травмой самого специалиста – будь то острое событие или кумулятивная, накопительная травма, о которых писал Ханна. Тогда к профессиональной нагрузке добавляется личная боль.

Вторичный травматический стресс почти всегда сопровождается сильными переживаниями ужаса и бессилия. Он может вызывать интенсивные контрпереносные реакции, в том числе через механизм проективной идентификации. Иногда терапевт незаметно для себя оказывается втянутым в семейную систему клиента.

Особая сложность в том, что викарная травматизация способна усиливать искажения переноса и контрпереноса. Контрперенос при работе с травмой обычно воспринимается как сложный, насыщенный и противоречивый.

Сострадательное истощение

Термин «сострадательное истощение» (compassion fatigue) был впервые предложен К. Джойсоном в 1992 году, а затем подробно разработан Ч. Фиглеем как альтернатива более раннему понятию «вторичное травматическое стрессовое расстройство» (McCann, 1990).

Оба этих термина описывают последствия воздействия на специалиста, работающего с людьми, страдающими от посттравматического стрессового расстройства. Речь идет о внутреннем изматывающем напряжении, возникающем при длительном соприкосновении с чужими страданиями.

Вебстеровский словарь (Webster’s New Collegiate Dictionary, 1989) определяет compassion как «сочувственное осознание страдания или дистресса другого в сочетании со стремлением облегчить его». Однако в реальной практике психолога и психотерапевта это стремление часто сталкивается с суровой правдой: не все можно изменить, не каждую боль возможно вылечить.

Порой максимум, что мы можем, – это горевать вместе с человеком о том, что изменить нельзя. Особенно, когда речь идет о детской травме, оставившей глубокий след на всю жизнь. М. Балинт писал о «базовой вине» – повреждении, действие которого невозможно полностью исправить. Шрам может зажить, но останется навсегда.

Иногда исцеление становится делом всей оставшейся жизни. Как отмечала Мэрилин Мюррей, рана может быть закрыта, но ее прикосновенная уязвимость будет напоминать о себе до самой глубины души.

Симптомы усталости от сострадания

А. Panos (2007) выделяет ряд признаков, по которым можно распознать состояние сострадательного истощения:

• чувство отдаленности от других;
• вспышки гнева и раздражительности без видимых причин;
• чрезмерная чувствительность, низкий порог реакций;
• навязчивые воспоминания о травматических историях клиентов;
• избегание чувств, эмоциональное «онемение»;
• беспокойный сон, ночные кошмары;
• усталость, сочетающаяся с невозможностью расслабиться;
• ощущение, что работа бессмысленна;
• разочарование или отвращение к своей деятельности;
• чувство беспомощности в оказании поддержки;
• утрата способности к сочувствию;
• мысленное «прокручивание» историй травм;
• дистанцирование от семьи и друзей;
• чрезмерное употребление алкоголя, лекарств или психоактивных веществ.

Здесь важно помнить: часть этих переживаний может быть «принесена» клиентами – особенно теми, кто сам сталкивался с выученной беспомощностью. Но другая часть – это беспомощность самого терапевта, возникающая там, где мы не можем изменить ситуацию. Иногда единственное, что мы можем для клиента, – это быть рядом, быть свидетелем и держать пространство для его боли.

Модель BASIC.Ph

Что же делать со всем этим? Одна из эффективных и практичных моделей, помогающих справляться с состояниями усталости от сострадания и викарной травматизации, – модель BASIC.Ph. Она включает шесть опор, или ресурсов:

B – Belief (вера, убеждения). Система ценностей, надежда, самоуважение, внутренний локус контроля. Этот фактор связан с поиском нового смысла в произошедшем и способностью придавать страданию иной, поддерживающий смысл.

A – Affect (аффект). Прямое и косвенное выражение эмоций. Здесь важно легализовать чувства, связанные с кризисным событием, дать им место.

S – Social (социальность). Друзья, роли, семья, принадлежность к сообществу, включая профессиональное. Социальная поддержка и чувство причастности здесь становятся ключевыми ресурсами.

I – Imagination (воображение, творчество). Использование творческих методов, ролевого проигрывания, символической работы, которые помогают снизить уровень стресса.

C – Cognition (познание, логика, реализм). Развитие навыков трезвой оценки ситуации, участие в профилактических и обучающих программах.

Ph – Physical (физическая активность и отдых). Поддержка тела через движение, спорт, прогулки, а также своевременный и качественный отдых.

Эти шесть аспектов можно представить, как векторы наших ресурсов. Полезно время от времени задавать себе вопрос: «Как сейчас в моей жизни и в моей профессиональной деятельности представлены эти шесть опор? И в каких я с ними отношениях?»

Профессиональные искажения психотерапевта

В работе мы неизбежно сталкиваемся с определенными профессиональными искажениями, которые могут подтачивать нашу устойчивость и влиять на качество помощи. Среди наиболее частых:

• Страх навредить. Тревога, что можно сказать или сделать что-то не то, упустить важное, пропустить сигнал, – и, как следствие, парализующая осторожность.
• Чувство «плохого терапевта». Самообвинения в некомпетентности, сомнения в профессиональной состоятельности.
• Чрезмерная включенность. Постоянное прокручивание в голове прошедших сессий, поиск «лучшего» решения, который не приносит ясности, а лишь изматывает.
• «Зарефлексированность». Рефлексия перестает быть инструментом и превращается в помеху, отнимающую силы.
• Видение пациента как абсолютно беспомощного. Когда терапевт ощущает, что без него клиент не справится, и бессознательно удерживает его в позиции зависимости.
• Проекция собственного представления о том, что нужно пациенту. Стремление к контролю, власть над процессом, разочарование, если клиент «осмелился» не соответствовать этим ожиданиям.
• Желание стать «лучшим родителем». Особенно ярко проявляется в работе с детьми и подростками – обвинение родителей клиента, стремление компенсировать их «ошибки» через собственное взаимодействие.

Эти искажения не делают нас «плохими» – они сигнализируют о точках уязвимости, где особенно важно заботиться о себе и сохранять профессиональные границы.

Архетип Раненого целителя

В этом контексте невозможно не вспомнить архетип Раненого целителя – Асклепия, бога врачевания, и его наставника кентавра Хирона. Оба они имели незаживающие раны, и именно эта раненость давала им особое знание и способность исцелять других.

Джэлаладин Руми говорил: «Рана – это то место, через которое в вас входит свет». У каждого из нас есть эта часть раненого целителя. Вопрос только в том, что мы с ней делаем.

Можно выделить две позиции терапевта:

1. Аполлоническая – более отстраненная, рациональная. Здесь есть риск дистанцироваться от страданий клиента, испытывая страх при идентификации с его болью.
2. Хироническая – наполненная эмпатией, но порой чрезмерной, когда сочувствие превращается в слияние. В этой позиции легко попасть в ловушку самопожертвования и игнорировать собственные потребности.

Аполлон – бог-врачеватель, недосягаемое божество, символ объективности, белого халата и причинно-следственного подхода. В аполлонической медицине целитель и пациент четко разделены. Психика становится объектом исследования, а собственная рана терапевта может подавляться и проецироваться на клиента. Если же терапевт чрезмерно отождествляется с образом безупречного Целителя, ему нужно исцелять, чтобы подтверждать свою состоятельность. Тогда пациент может бессознательно удерживаться в беспомощной позиции.

Хирон же учит нас другому – оставаться рядом, разделяя боль, но не растворяясь в ней. Сохранять связь с собственной уязвимостью, но при этом помнить о границах.

О взаимном влиянии помогающего и обращающегося за помощью

Если помощь и исцеление в конечном итоге ведут к восстановлению связи с ядром личности и к созданию нового смысла, то помогающий специалист неизбежно сталкивается не только с ограниченностью смыслов клиента, но и со своими собственными неразрешенными вопросами.

В этой конфронтации мы встречаемся с тем, что Урсула Витц и Йорг Цобели называли «остаточным неврозом» – тем, что остается в нас самих и продолжает отзываться на боль других. Мы переживаем душевные потрясения, подвергаем сомнению свои методы и убеждения, снова и снова пытаемся обрести внутренний баланс. Это постоянная работа – и она может угрожать нашей психической стабильности, если мы не позаботимся о себе.

Карл Густав Юнг подчеркивал: «Вы не можете оказать влияние, если сами не восприимчивы к нему». Взаимодействие с клиентом – это всегда двусторонний процесс. Парацельс писал о том же, только на языке алхимии: чтобы окраска проникла в вещество, оно должно быть открытым и расплавленным. Так и терапевт должен быть открыт для встречи, иначе подлинного воздействия не произойдет.

Это взаимное влияние требует от нас честности с самими собой, умения замечать собственные реакции и признавать их частью терапевтического процесса.

Терапия как исследование и сотворчество

Терапевт воздействует не столько техникой, сколько своей личностью. Юнг писал: «Ars totum requirit hominem» – наше искусство требует всей личности без остатка. Личность специалиста – это одновременно главный инструмент и источник исцеления. А инструмент нужно беречь.

С клиентом мы можем продвинуться лишь настолько, насколько позволяют нам наши собственные комплексы и сопротивления. Глубочайшая помощь, которую мы способны оказать, – это та, что выросла из нашей собственной внутренней работы.

Исцелять других напрямую невозможно. Все, что мы можем, – создать пространство, в котором человек, если захочет, сможет исцелить себя сам. Наша задача – быть рядом, идти рядом, сопровождать.

В этом пути помогает творчество и юмор. Творчество – одно из проявлений правильных отношений между земным и бесконечным внутри нас. А еще – дар сострадания, умение понимать, способность быть с другим в его боли. Эти качества отличали настоящих мастеров психотерапии – Фромм-Райхмана, Маслоу, Салливена.

Несколько штрихов из практики

В супервизиях мы часто сталкиваемся с ситуациями, когда клиент, сам того не зная, касается самой болезненной для терапевта точки. Это могут быть «самые страшные» для нас темы, с которыми мы едва можем оставаться в контакте.

Иногда клиент напоминает фигуру из нашего прошлого – властную, нарциссическую мать, агрессивного, обесценивающего отца, недоверчивую и критикующую свекровь. Или возвращает нас в школьные воспоминания: учителя, обвиняющие и критикующие; одноклассники, отвергающие и обесценивающие.

Очень важно улавливать такие фразы-триггеры. Например, одна молодая коллега поделилась, что пациентка сказала ей: «Где вас только учили?». Эти слова тут же вернули ее в первый рабочий день после университета, когда директор, не поддерживая, а обвиняя, часто повторяла ту же фразу.

В таких случаях мы неизбежно встречаемся с когнитивными искажениями и внутренними установками: «Я делаю недостаточно», «Я все время ошибаюсь», «Я плохой специалист». Здесь важно помнить – мы не идеальные, а достаточно хорошие терапевты. И наша задача не строить иллюзий о безупречности мира, а помогать пациенту жить в реальности, где отношения могут быть просто – достаточно хорошими.

ЛИТЕРАТУРА
1. Балинт М. Врач, его пациент и болезнь / M. Balint. Лондон: Tavistock Publications, 1968.
2. Виртц У., Цобели Й. Жажда смысла. Человек в экстремальных ситуациях. Пределы психотерапии. М., 2012. 324 с.
3. Гуггенбюль-Крейг А. Власть архетипа в психотерапии и медицине. СПб, 1997. 117 с.
4. Клецкинфельд М. Пересекая порог. Архетип начала в психоанализе. M., 2017. 156 с.
5. Лахад М. Тьма над бездной: супервизия бригад экстренной помощи // Консультативная психология и психотерапия. 2006. Т. 14, № 4. С. 158–174.
6. Мэй Р. Мужество творить: Очерк психологии творчества. М., 2001. 127 с
7. Мюррей М. Узник иной войны: Удивительный путь исцеления от детской травмы. СПб, 2013. 204 с.
8. Сэджвик Д. Раненый целитель. М., 2007. 231 с.
9. Юнг К. Г. Психотерапевтическая практика. Собр. соч.: В 20 т. Т. 16. М., 2003. 384 с.
10. Figley C. R. Compassion Fatigue: Coping with Secondary Traumatic Stress Disorder in Those Who Treat the Traumatized. New York: Brunner/Mazel, 1995. 104 p.
11. Joinson C. Compassion fatigue: A new name for an old problem // Nursing. 1992. № 22(4). pp. 116–121.
12. McCann I. L., Pearlman L. A. Vicarious traumatization: A framework for understanding the psychological effects of working with victims // Journal of Traumatic Stress. 1990. № 3(1). С. 131–149.
13. Panos A. Symptoms of Compassion Fatigue. 2007.
14. Pearlman L. A., Saakvitne K. W. Trauma and the Therapist: Countertransference and Vicarious Traumatization in Psychotherapy With Incest Survivors. New York: W.W. Norton, 1995. 451 p.
Webster’s New Collegiate Dictionary. Springfield, MA: Merriam-Webster, 1989.

_ _ _ _ _
Если вы работаете с травмой, знаете, что важно не только понимать ее природу, но и уметь сохранять себя в этом процессе. В курсе «Каузальная психотерапия травмы» в Академии ИПП мы говорим не просто о техниках – мы учимся правильно оказывать помощь, не потеряв себя.

За 34 онлайн-занятия – от осознанной диагностики психотравмы до точечных терапевтических протоколов и проработки конкретных запросов – вы получите не только знания (включая нейробиологию, психодинамику, символдраму и работу с утратами), но и практическую структуру, опору и устойчивость. Подробнее о программе профпереподготовки