Цель статьи: показать, что в основе анорексии лежат не только отношения с едой и телом, но и ранний опыт отношений с матерью — любовь, контроль, слияние, протест и трудность отделения.
Автор: Иванова Татьяна Николаевна, канд.экон.наук
психолог, бизнес-аналитик, вице-президент Международной ассоциации психоанализа бизнеса и организаций
В своей работе с клиентами я использую системный подход. Это значит, что я смотрю на клиента, на его семейную систему, на рабочую систему, если человек приходит с бизнес-запросами, и вообще на жизнь как на некую систему, в которой должны соблюдаться определенные системные законы.
Сегодня я хочу поделиться двумя кейсами, связанными с анорексией. И понятно, что еда и расстройство пищевого поведения — тема многогранная, и то, что туда может быть зашито, можно обсуждать очень долго. Поэтому здесь я сосредоточусь только на одном аспекте этой истории — на истории материнской любви.
Еда есть в жизни каждого из нас. И то, каким образом мы получаем первое питание, определяет очень многое. С первых дней жизни ребенок уже отделен от мамы физически, но контакт продолжается через заботу о нем, и в эту заботу включена еда. Ребенок познает через еду мир. И практически все, что мама чувствует по отношению к ребенку, и то, как она ведет себя в момент кормления, во многом определяет, что ребенок из этого получает. Потом ребенок развивается, добавляются другие аспекты, но материнский аспект никуда не исчезает. Поэтому для одних еда становится просто необходимостью, для других — источником радости и удовольствия, а для третьих — постоянным искушением, в котором нужно себя ограничивать.
На мой взгляд, современная история о том, как нужно правильно питаться, ограничивать себя и контролировать то, что поступает внутрь через еду, так сильно распространена еще и потому, что мы почти не можем ограничивать себя информационно. В фоновом режиме к нам поступает огромное количество информации, пока мы едим, живем, общаемся. И это тоже переносится в физиологический план — на то, что мы едим, как мы едим, как мы себя ограничиваем. Поэтому, когда человеку предлагают что-то деструктивное или токсичное, а прямо сказать «нет» он не может, иногда единственное, что остается, — выбросить еду или отказаться от нее. И дети, и подростки очень часто бунтуют именно в этом месте, отстаивая свое право выбирать, что им есть.
Кейс «Мать и дочь»
Первый кейс, которым я хочу поделиться, связан с подростковым возрастом. Я назвала его «Мать и дочь». Девушке было 14 лет. Диагноз «анорексия» ей поставили в 13. И ела она в день одно яйцо. Можно представить: ребенок встает, варит себе яйцо — и больше в нее ничего не запихать. Именно это слово здесь и хочется использовать: не «накормить», а именно «не запихать». И это слово не случайно. Иногда она могла съесть что-то еще, но всегда очень тщательно считала калории, полезные вещества и ела только вне дома. Дома — ничего.
Менструации не было. Вес — 30 килограммов при росте 140 сантиметров, при том что норма по разным таблицам составляла 35–37 килограммов. Девочка находилась под наблюдением врачей, и именно врачи направили мать и дочь на совместную психологическую работу.
Когда они пришли, мать бесконечно жаловалась на дочь: та ничего не ест, в нее ничего не запихать. А дочь отстаивала свою позицию: ей достаточно, ей всегда достаточно. Она приводила расчеты, ссылалась на исследования по нутрициологии, прямо доказывала свое право есть столько, сколько считает нужным. И утверждала, что еда, которую предлагают дома, не способствует ее хорошему самочувствию.
Мать искала разные способы ее накормить. И не только мать — подключались бабушка и отец. Все предлагали готовить для нее, но она категорически отказывалась. Сама себе варила одно яйцо: «Я сварила. Я съела. Я пошла». Бабушка готовит — нет. Папа готовит — нет. Вся домашняя еда категорически отвергалась.
Если смотреть на эту историю системно, то становится видно, что девочка оказалась под шквалом ожиданий всей семьи. В нее очень много вкладывали. Были расписаны кружки, секции, дополнительные занятия. Домой некогда было заходить. Еда всегда была с собой — и это тоже стало важной точкой входа. Отказ от еды оказался не только отказом от пищи, но и протестом против этих активностей, против ожиданий, против того, что в нее все время что-то вкладывают.
В какой-то момент работа пошла через метафоры, и естественным образом мы оттолкнулись от яйца — потому что это было ее постоянной едой. Дальше яйцо стало раскрываться как образ жизни, как образ того, что нужно сохранить внутри себя. И конечная точка, которая дала мощный сдвиг, была связана с образом Кощея Бессмертного, у которого жизнь хранится в яйце. Девочка сказала о себе: «Кощей Бессмертная — это я сама. И мама не дождется, что я умру. Я все равно буду жить». Так яйцо стало не просто едой, а способом удержать внутри жизнь, защитить ее, спрятать. С одной стороны — ограничение: «не надо в меня впихивать все это». С другой — мощное утверждение: «я не умру».
Дальше работа шла уже с матерью — с ее ожиданиями, с тем, как отделить еду от контроля и ожиданий. Постепенно ситуация начала сдвигаться. Но даже без финала этого кейса уже видно главное: отказ от еды здесь был не просто симптомом. Это был язык протеста, способ отстоять границы и сохранить что-то очень важное внутри себя.
Кейс «Не могу зачать»
Второй кейс тоже про материнскую любовь. Про слияние с мамой. Я назвала его «Не могу зачать». Потому что здесь анорексия была как будто несостоявшаяся. Но эта несостоявшаяся анорексия, которая хранилась внутри, в итоге привела к бесплодию.
Женщине было 36 лет. Она обратилась с невозможностью забеременеть. Работали мы в онлайне. Медицинские показатели были в норме, никаких физиологических причин для бесплодия врачи не находили. Тем не менее две попытки ЭКО закончились безрезультатно: на этапе подсадки ничего не приживалось.
Сначала в работе стало видно, как сильно она беспокоится о своем теле и о его форме. Мы пошли в эту сторону. На поверхности было вполне понятное: растолстею, будут растяжки, тело изменится. Но постепенно вышли на более глубокую историю. Оказалось, что в юности у нее уже было расстройство пищевого поведения — в форме анорексии. При росте 165 сантиметров она весила 42 килограмма.
Дальше начала разворачиваться семейная история. Отца убили, когда ей было два года. Она осталась с мамой, других близких родственников рядом не было. И, естественно, у нее сформировалось очень сильное слияние с мамой.
Первая влюбленность в подростковом возрасте закончилась драматично. Молодой человек ее бросил, сказав, что она толстая. Хотя на тот момент она была совершенно нормального телосложения. После этого она села на жесткую диету, пытаясь вернуть его. В 15 лет она ужесточила питание до свежих овощей, фруктов и обезжиренных молочных продуктов. Вела дневники, считала калории, строила графики снижения веса.
Когда вес снизился на десять килограммов от исходного, мать испугалась. Но важно то, как именно она на это отреагировала. Она не стала разбираться с тем, что привело дочь к такому решению, не обратилась к боли, к истории первой любви, к переживанию отвержения. Она просто шантажом заставила дочь снова питаться нормально. Внешне это выглядело как возвращение к норме. Но на самом деле анорексия никуда не делась — она просто была спрятана до поры до времени.
И тогда между матерью и дочерью возникла очень важная договоренность. Они договорились, что она будет держать вес на уровне минимально допустимого для своего возраста и роста. На тот момент это было 50 килограммов. И именно эта договоренность потом стала внутренним барьером, который препятствовал зачатию. Потому что беременность — это не просто изменение тела. Это прибавка в весе, это невозможность удержаться в прежних рамках. А здесь рамки были не только телесными, но и отношенческими: она договорилась с мамой. И эту внутреннюю договоренность нарушить было нельзя.
По сути, забота о теле в ее случае была не просто заботой. Это была форма верности этому контракту. Она не хотела поправляться не только потому, что боялась телесных изменений, а потому, что за этим стояла связь с матерью, которую невозможно было переступить.
В работе мы шли в историю первой любви и в историю этого контракта с мамой. И в итоге беременность наступила в результате очередного ЭКО. Сама она так и не смогла забеременеть естественным путем, потому что уже была очень сильно убеждена: только ЭКО, других вариантов нет. Но следующая попытка ЭКО завершилась успешно.
В этом кейсе особенно хорошо видно: анорексия может как будто уйти, но не исчезнуть. Она может быть остановлена внешне, но продолжать жить внутри — в виде запрета, внутреннего контракта, невозможности позволить телу измениться, невозможности выйти из слияния с матерью. И тогда симптом меняет форму, но сама история продолжается.
Заключение
Оба этих кейса по-разному показывают одну и ту же вещь: еда почти никогда не бывает только про еду. Очень часто в ней оказывается зашито то, что относится к отношениям, к любви, к контролю, к возможности или невозможности отделиться. И если смотреть только на пищевое поведение, можно увидеть симптом, но не увидеть ту историю, которую человек этим симптомом рассказывает.
В первом случае отказ от еды стал способом сопротивления. Девочка буквально отказывалась впускать в себя то, что в нее пытались вложить. Еда дома воспринималась не как забота, а как продолжение давления, ожиданий, попыток определить, какой ей быть. И тогда одно яйцо стало не просто пищей, а способом удержать собственную жизнь внутри себя, сохранить границы, не дать себя окончательно захватить.
Во втором случае история выглядела иначе. Там анорексия не дошла до крайней формы, но осталась как внутренний запрет. Снаружи симптом как будто ушел, но внутри сохранилась договоренность с матерью, верность этой связи, невозможность выйти за пределы установленного веса, установленной нормы, установленной лояльности. И тогда уже не еда как таковая, а невозможность телу измениться, расшириться, принять беременность стала продолжением той же самой истории.
Для меня здесь важно вот что: материнская любовь может быть не только питающей, но и связывающей. Иногда ребенок получает через еду не просто насыщение, а очень сложное послание — о том, как надо жить, каким надо быть, сколько в тебе должно быть места для себя самого. И тогда работа с расстройством пищевого поведения — это не только работа с телом, весом и рационом. Это всегда еще и работа с отношением, с привязанностью, с зависимостью, с правом на собственные границы.
И в этом смысле симптом перестает быть просто симптомом. Он становится способом выживания, способом сохранить себя, способом что-то важное не впустить или, наоборот, что-то важное удержать. И только когда мы начинаем видеть за пищевым поведением эту глубину, появляется возможность для настоящей терапевтической работы.
Читайте также:
Клинический кейс нервной анорексии
_ _ _ _ _
Если вам профессионально откликается эта проблематика и вы хотите глубже разобраться в том, как отношения с матерью отражаются в симптоме, эту работу можно продолжить в обучающих программах Академии. Курс «Материнская фигура в психотерапии» помогает глубже исследовать влияние материнского объекта на формирование внутренних конфликтов, привязанности и нарушений пищевого поведения.
А курс «Психосоматические расстройства: каузальная психотерапия» позволяет шире посмотреть на телесный симптом, его причины и терапевтические стратегии работы с психосоматикой, расстройствами пищевого поведения и бесплодием. Эти программы могут стать естественным продолжением профессионального интереса — уже в более глубоком и практическом формате.